Порудоминский В - В.И.Даль (инсценировка Веледницкой)

 
Код для вставки на сайт или в блог (HTML)

В. ПОРУДОМИНСКИЙ

Владимир Иванович Даль

Инсценировка Л. Веледницкой

Действующие лица и исполнители
Ведущий,
В. Г. Перов — И. Охлупин
А. С Пушкин — А, Кутепов
В. А. Жуковский — Л. Топчиев
Ведущая — Н. Литвинова
Царь — И. Подгорный
В. И. Даль — А. Попов
Ямщик — В, Невинный
Дочь Даля — В. Райкина

Режиссер Л. Веледницкая

Петербург, набережная Мойки, морозное утро — последнее утро в жизни Пушкина. Десятки, сотни молчаливых людей толпятся в подъезде, на лестницах, в зале и пе¬редней. Теснятся, тихо и горестно переговариваются, передавая друг другу послед¬ние вести о состоянии раненного на дуэли два дня назад великого поэта. Пушкин умирает. Около него, ни на минуту не отлучаясь еще со вчерашнего дня,— высокий, худой человек, с которым поэт раньше был на «вы», а теперь— на «ты». «Плохо, брат», — встретил он друга словами. Часы на камине пробили два. Пульс под рукой врача почти исчезает. Внезапно Пушкин крепко сжимает его руку. Ему пригрезилось, будто они вместе поднимаются по книжным полкам, все выше и выше. Он просит приподнять его: «Ну, подымай же меня; пойдем, да выше, выше! Пойдем!». И последние слова; «Жизнь кончена...»
Умер Пушкин. «Солнце русской поэзии закатилось, — появятся завтра крылатые строки в некрологе. На память о друге остались перстень, который поэт называл талисманом, и простреленный черный сюртук — сейчас он вместе с другими свидетельствами жизни и смерти поэта находится в доме-музее А. С Пушкина, в его последней квартире на набережной Мойки.
Владимир Иванович Даль пришел к умирающему Пушкину на правах друга, литературного соратника, на правах врача, пы¬тавшегося еще надеяться, когда надежды уже не оставалось. Тогда он еще не был тем легендарным Далем, о котором впо¬следствии будут писать в учебниках по истории русской литературы и медицины, в научных трудах по исследованию обы¬чаев и быта разных народов, даже в руко¬водствах по военно-инженерному делу, а особенно подробно и с восхищением— в книгах по фольклористике, то есть по изучению происхождения слов, поговорок, и пословиц в русском языке. Сейчас во всем мире В. И. Даль известен, в первую очередь, как замечательный фольклорист. Главный труд его жизни, a точнее сказать, творческий подвиг — «Толковый словарь живого великорусского языка», включающего двести тысяч слов! Он создавал этот до сих пор ничем не заме¬ненный (да его я невозможно заменить) словарь на протяжении полувека — один, без помощников, не имея специального об¬разованна, используя каждую свободную минуту в своей переполненной трудом, путешествиями, хлопотами жизни. А что это была за необыкновенная жизнь! Сколько в ней было событий и перемен, даже переломов! И разве не удивительно, что, датчанин по отцу, немец по матери (в большой семье Далей говорили по-немецки), моряк по первой профессии, потом, в годы поздней молодости ставший врачом, владевший инженерным делом, незаурядный деятель просвещения, крупный правительственный чиновник, Владимир Иванович страстно увлекся расшифровкой местных говоров, диалектов, словечек?! Обмануть его в любом вопросе, касавшемся географической принадлежности того или иного слова, поговорки, ударения, «оканья» или «цоканья» при разговоре, было невозможно. Даль безошибочно опре¬делял по речи, откуда человек родом — вплоть до названия волостии уезда. Рас¬сказывали, будто именно таким способом он разоблачал одного вора, переодевшегося монахом и выдававшего себя за уроженца тех мест, где случайно оказался после побега... Это не было ни чудом, ни природной способностью. Колоссальный запас знаний в области фольклористики и этнографии был приобретен Далем отнюдь не в тихом кабинете и не в библиотеках. Он всегда был предельно внимателен, пристально зорок, когда дело касалось оттенков значений слов, толкования понятий, истории рождения народной мудрости, воплощен¬ной в прибаутках, поговорках, пословицах, сказках. Конечно, у него был тончайший слух и поразительная тщательность в порядке записей. Но этого мало... У него была подлинная, горячая, нена¬сытная и благородная страсть ученого, совершающего открытие в науке. В пору своей морской службы Даль обошел полсвета. Служа чиновником особых поручений при военном губернаторе Оренбурга, он в кибитке я на лошади изъездил степи вдоль и поперек, разбирая жалобы казаков и «диких» жителей степи на своих угнетателей. Смотрел — и видел, запоминал и записывал, помогал и отчаивался в бессилии помочь, лечил, учил, учился сам, познавал новое. Он написал множество рассказов. У него был псевдоним — Казак Луганский. Его звали Вашим превосходительством подчиненные, а башкиры, калмыки и казахи слали в Оренбург просьбы прислать к ним «правдивого Даля» для разбора их дел. И всюду слух коллежско¬го советника В. И. Даля улавливал мель¬чайшие детали языка и быта, черточки местных обычаев, а пальцы привычно записывали на специальных «ремешках» слова во всех их многообразных значениях. Так бывало в дни мира и в дни войны, когда военному доктору Далю приходилось оперировать днем И ночью, сваливаясь от усталости и засыпая прямо на поле неданего боя. И тогда, когда вместе с Пушкиным ездил он в пугачевские места, запи¬сывая песни и сказки, пословицы и легенды. Сколько их было, таких коротких и дальних путешествий. Отовсюду приводил он материал своих будущих рассказов — о русских и украинских крестьянах, казаках, молдаванах, цыганах.
Правда, тут надо оговориться: Даль неособенно силен был в вымысле. Он был
бытописателем, но зато каким зорким, каким точным! Великий литературный критик В. Г. Белинский восхищался именно этой его знаменитой правдивостью, богатейшей россыпью метко подсмотренных и услышанных деталей, из которых слагалась такая живая, такая неиссякаемо интересная картина повседневной жизни. Будучи «правой рукой» министра внутренних дел, доктор Даль, забывая на время другие свои звания, в том числе и Казака Луганского, самым аккуратнейшим обра¬зом несколько лет заведовал в чиновном, скучном Петербурге канцелярией. Казалось бы, чего ему еще желать? После,, беспокойных, полных хлопот и неудобств походной жизни лет военной и «разъездной» службы настало время почета, большого жалованья, связей при дворе. Однако в письмах к друзьям он отчаянно жалуется на утомительное однообразие и бесполезность этого «труда — бумаги писать», мечтает об отставке.
А уйдя наконец в долгожданную отстав¬ку и поселившись с семьей в Нижнем Новгороде, прослыл чудаком, отшельником даже! Старался не выходить, не ездил на балы и уж тем более не устраивал их у себя... Писал. Закончил сборник пословиц (тридцать тысяч!). В печать цензура сборник не пропустила, сочли «опасным»: как же, ведь речь-то в пословицах идет о вещах, куда как не похожих на восхваление «самодержавия, православия и народнос¬ти» — трех китов, трех «устоев» николаевской России! И снова — служба, защита интересов крестьян, трудная служба, почти не принося¬щая удовлетворения, связанная с горем народным. Снова — путешествия по России. И новые записи, сотни, тысячи слов и пословиц, А в последние годы — тяжкая, изнурительная работа над выпуском «Толкового словаря», работа, в которую вместилась вся жизнь. Километрами по десятку раз вычитывает старый Даль своими полуслепыми глазами гранки набора в печать. В ветхом московском доме внешне тихо и неприметно проходят двенадцать лет. И рождается чудо! Сокровища, россыпи народной мудрости, тысячелетиями рождавшееся Русское слово, за которое Даль, не выносивший громких фраз, готов был «полезть на нож»,— все это бесценное богатство открылось всему миру в томах «Толкового словаря».
Рассказывают, будто перед смертью Даль подозвал дочь и попросил: «Запиши, пожалуйста, словечко…» И если даже было не совсем так, стоит поверить легенде о человеке, всю свою жизнь собиравшем слова…
М.Бабаева