Прудкин Марк - Творческий портрет Составитель и реж Е.Резникова запись 1986 г.

 
Код для вставки на сайт или в блог (HTML)
МАРК ПРУДКИН
Творческий портрет

Сторона 1 — 23.37

Фрагменты из спектаклей

Последняя жертва (А. Островский)
Ирина Лавровна — О. Лабзина
Дульчин — М. Прудкин

Анна Каренина (Л. Толстой)
Долли — И. Саввина
Каренин — М. Прудкин

Дядюшкин сон (Ф. Достоевский)
Марья Александровна — Н. Тенякова
Зина — Е. Майорова
Мозгляков — И. Ясулович
Князь — М. Прудкин

Сторона 2 — 24.39
Фрагменты из спектаклей

Бал при свечах
(спектакль по роману М. Булгакова
«Мастер и Маргарита»)
Пилат — М, Прудкин
Га-Ноцри — Д. Брусникин
Она — Л. Дмитриева

На всякого мудреца довольно простоты
(А. Островский)

Турусина — Г. Калиновская
Крутицкий — М. Прудкин

Лебединая песня,
драматический этюд в 1 д., фрагмент (А. Чехов)
Старый актер — М, Прудкин
Суфлер — Н. Шавыкин

Записи комментирует Марк Прудкин
Составитель и режиссер Е.Резникова
Звукорежиссер Т. Страканова
Художник А. Григорьев

Марк Исаакович Прудкин записал вторую пластинку, в которой собраны в основном работы актера последних лет, работы, сделанные им в театре, на телевидении и радио. Кое-что тут надо, вероятно, прокоментировать, и чуть позднее я сделаю это. Но сначала хо¬ется сказать несколько слов о самом «феномене Прудкина» в современном искусстве. Как. очевидно, знает слушатель, Прудкин родился я 1898 году, он ровесник Художественного театра, и — вместе с театром — он в преддверии большого юбилея — девяностолетия. Творческая жизнь артиста растянулась практически в границах всего двадцато¬го века. Прудкин пришел в театр до революции, очень быстро выдвинулся во Второй студии, в середине 20-х годов он уже был партнером Станиславского в «Горе от ума», а потом блистал в знаменитом ансамбле «Дней Турбинных», а потом покорял Москву в «Женитьбе Фигаро». Эпоха 30-х годов началась для него с толстовского спектакля «Воскресение», где он играл острохарактерную роль прокурора Бреве. Затем «Анна Каренина», в которой Прудкин играл Вронского, а позже еще и Каренина. Менялись эстетические вкусы, в жизнь входили новые актерские поколения, а Прудкин сохранял завидную творческую под¬вижность. Он ни под кого не подлажи¬вался, не стремился попасть в тон и масть. Он оставался самим собой, но открывал в себе новые возможности ак¬терского развития. В 40-е годы он блеснул в «Глубокой разведке» А. Крона; в роли Мехти-ага был явлен сплав острой комедийности и точной характерности, сплав, который предвещал в какой-то степенироли, сыгранные артистом через несколько десятилетий. По сути дела, Прудкин в конце 50-х годов открылся заново в «Братьях Карамазовых» Достоевского. Тут выяснилось, что в составе его дарования есть не только легкость или острая характерность. В сладострастнике Федоре Павловиче Карамазове Прудкин предъявил высшие актерские возможности: он сумел сыграть, если так можно сказать, идею жиз¬ни человека. Боже мой, сколько ж было намешано в этом старике, какой гнусно¬сти, грязи и вместе с там боли, страда¬ния, жизни как она есть. Стало ясно, что Прудкину недодано театром. «Додавать» стали, к сожалению, много лет спустя; Только в «Иванове», поставленном в середине 70-х годов О. Н. Ефремовым, попытались использовать этот богатейшее разработанный актерский и человеческий аппарат: его Шабельский был едва ли не высшей, а на мой вкус, просто высшей, человеческой точкой того спектакля. Чеховская ненависть к ярлыкам, к попыткам разделить людей на ангелов, подлецов и шутов, нашла в акте¬ре Прудкине смелого поборника. Человек как он есть — вот формула Прудкина, его искусства, которое он выработал, если хотите, выстрадал за семьдесят лет своего служения сцене. Говорю выстра¬дал, потому что были годы, и даже де¬сятилетия, когда Прудкин в театре играл очень мало. Может быть, поэтому сегод¬ня мы говорим о «феномене Прудкина». Не растраченный жар души позволил ему а 80-е годы, разменяв девятый десяток, совершить еще одну «попытку полета». Он осваивается на телевидении, которое, казалось, только и дожидалось актера с такой поразительной органикой существования. Он осваивается на Малой сцене МХАТа, где начала экспериментировать мхатовская молодежь. В каком-то смысле он моложе этой молодежи! Во всяком случае, его Понтий Пилат, сыгранный в спектакле «Бал при свечах» (его поставил по роману М. Булгакова «Ма¬стер и Маргарита» режиссер В. М. Прудкин), понят во всей глубине и сложности этого булгаковского создания. Но, пожа¬луй, наиболее впечатляющим успехом старейшего артиста стал его Князь в «Дядюшкином сне», двухсерийном теле¬фильме (1983 г.). Тут, как в фокусе, сошлись все линии актерской судьбы Прудкина, его дар театральности и предельной естественности, его удивитель¬ные глаза, которые действительно яв¬ляют душу артиста. Поскольку вам пред¬стоит услышать сцену из этого фильма, то попробую обогатить слуховое вос¬приятие описанием того, как играл Пруд¬кин эту роль Достоевского и какие уроки можно всем нам извлечь из этой работы мастера. Старого князя-сластолюбца конце 20-х годов гениально играл на мхатовской сцене товарищ, Прудкина Н. П. Хмелев. Прудкин тогда стариков не играл, он играл, как уже было сказано, счастливых любовников и удачливых красавцев. Более чем через полвека он воплотил странного героя Достоевского, привидившегося писателю в каторжной семипалатинской глуши. Прудкин видит своего героя не только изнутри возраста, никому из нас недоступного. Он играет с непостижимым чувством дистанции к этому возрасту, к факту угасающего сознания, заторможенной вывихнутой речи, исчезающего смысла. Встреча детства и старости, цветения и тлена, Зины и Кня¬зя — встреча жизни со смертью. Вот что разгадано в комической повести о похождениях богатого рамолитика. С жут¬коватым чувством мы следили за послед¬ним актом угасания жизни. Прудкин пе¬редавал эти неуловимые, как в детстве, перепады эмоций, волны, набeгaющие из глубины памяти. Путаются и плывут имена, времена и даты. Торчат в сознании обломки старых анекдотов. Впервые ощупывается земля под ногами, как в детстве. Впервые, как в детстве, сос¬тавляются, сочиняются, одолеваются слова и фразы. Высказать мысль — как гору перейти. Спазмы памяти, пытающейся вновь ощутить и взволноваться женской красотой. Ликующий, чудовищ¬ный, очаровательный, скульптурно вылепленный маразм. Тем сильнее Прудкин играл миг прозрения, просветления, тот миг, ради которого была сыграна эта роль, ради которого, как выяснилось, может быть, и вся повесть написана. Эта горящая глава мордамовских летописей была обстав¬лена по всем канонам провинциальной театральности. Вспышка последнего чув¬ства старика, подлая невинность цепкой девочки, воспаленный подсматривающий глаз дурака из-за кулис, пошлость гадость, унижение беспримерное, и над всем этим, поверх всего этого — потрясающий вопль князя — Прудкина, На наших глазах происходит чудо реанимации. По-русски говоря, душа возвра¬щается, жизнь, страдание, слезы, любовь. И сколько ж тут переливов и оттенков в одной этой фразе: «Я только теперь начинаю жить». Сколько печали по непрожитому, недожитому, неоплаканному. Сколько детской обиды. Жизнь проиграна, и судорогой сводит лицо, кожурой сползает пошлость с ряженой куклы, и мы потрясаемся вместе со стариком, которому обманчиво сверкнул последний луч надежды. «Я тогда думал, что всё будет лучше, чем оно потом было... А теперь, я даже не знаю, что теперь». И как задрожали мешки под глазами, как, взволновались старческие руки е перстнях, как затуманились влагой два голубых выцветших озерца восхищенных глаз. Вдруг (любимое слово Достоевского) остался человек как он есть, наедине с собою, с жизнью своей и смертью. А потом успокоение, обрастание привычной защитной корою. Сон. Тлен. Распад. Когда спрашивают теперь, что такое характерный артист, можно посовето¬вать - посмотрите Прудкина в князе.
Когда интересуются, что такое школа Художественного театра, повторим — смотрите Прудкина в князе. И не только смотрите, но и слушайте; какую-то очень важную и глубокую интонацию этой важнейшей роли артиста последних лет удалось, мне кажется, передать и в записи на этой пластинке.
Л. Толстой, А. Чехов, Ф. Достоевский, М. Булгаков — в этих мирах актер о¬воился, как в родном доме. В свой дом он приглашает войти и нас с вами.

А. Смелянский